Отсидевший пять лет бывший защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов рассказал, как устроена жизнь в колонии, чем отличаются "красные" зоны от "черных" и почему жестокость сотрудников почти никогда не выходит за пределы камер.
***
- Из СИЗО тебя этапировали сразу после оглашения приговора. Как это происходило?
- Как только судья зачитал окончательный срок, меня довольно быстро вывели, погрузили в автозак и отвезли на вокзал. В машине уже были другие осужденные из разных тюрем. Никому толком не объясняли, куда именно нас везут. Это всегда держится в тумане: собрали, посадили и все - жди, куда приедешь.
Помню, спрашиваю у одного зэка:
"Ты не в курсе, в какой лагерь этапируют?"
Он отвечает: "По-моему, в Пермь".
У меня в этот момент все внутри оборвалось. Понял, что, если это правда, попал очень серьезно.
***
- Почему перспектива оказаться именно в Перми так испугала?
- Потому что там на слуху были лагеря с жестким "красным" режимом. Это такие зоны, где вся внутренняя жизнь зэков подчинена администрации. Там правят не авторитеты и понятия, а так называемые "красные" - заключенные, которые добровольно работают на систему.
"Красный" - это тот, кто в любой момент готов побежать к сотрудникам и доложить о любой мелочи: увидел запрещенную вещь, услышал чей-то разговор, заметил нарушение внутреннего распорядка. Он не просто живет по правилам, он помогает их внедрять и усиливать.
Есть и другая категория - "черные". Это те, кто отказывается сотрудничать с администрацией и предпочитает жить по тюремным понятиям, а не по указке сотрудников. И вот в "красных" лагерях таким людям приходится тяжелее всего.
***
- Как именно себя ведут "красные" по отношению к другим заключенным?
- Они по сути подменяют собой часть функций охраны. Могут приказывать: "Пойди пол помой", "Перекинь вещи", "Иди туда-то, сделай то-то". И формально ты не обязан их слушаться, но на практике отказаться - значит создать себе серьезные проблемы.
Скажешь "нет" - не исключены побои. И бить могут как сотрудники, так и те же "красные", которые чувствуют за собой силу, потому что их прикрывает администрация. Попробуешь ответить или дать отпор - тут же последует донос: "Он нарушает режим, конфликтует, агрессивно себя ведет".
В закрытой системе любое слово против "красного" быстро оборачивается против тебя.
***
- Ты говорил, что "ужасы мусоров остаются в пределах камер". Что это значит?
- Тюрьма и лагерь - это полностью закрытое пространство, отрезанное от обычной жизни. Там нет видеозаписей, которые кто-то потом увидит по телевизору, нет посторонних свидетелей. Все, что происходит в камере, практически всегда остается между стенами.
Если сотрудник захочет проявить жесткость или перейти грань, у него для этого есть все условия. Зэка могут избить, психологически сломать, загнать в такие условия, что он просто перестанет верить, что где-то существует справедливость.
И самое страшное - ответственность за это минимальная. Внутри колонии работает замкнутая система, в которой слово заключенного редко что-то значит против слова сотрудника. Поэтому многим действительно "сходит с рук" то, за что на свободе им пришлось бы отвечать по закону.
Некоторые не выдерживают. Несправедливость, постоянное давление, ощущение полной беспомощности - люди просто ломаются и идут на отчаянные шаги, вплоть до вскрытий. Там это, к сожалению, не редкость.
***
- В итоге ты попал не в Пермь, а в Пензу. Чем пензенский лагерь отличался от страшилок о пермских зонах?
- Когда стало ясно, что нас везут не в Пермь, а в Пензу, стало реально легче дышать. Но расслабляться все равно было рано: лагерная жизнь в любом случае тяжелее, чем СИЗО.
В Пензе режим оказался пожестче, чем в "централе", но не таким чудовищным, каким его описывали про некоторые пермские лагеря. "Красные" там были, но не в таком количестве и не с такой тотальной властью. Все равно приходилось постоянно держать ухо востро, но ощущение тотального прессинга было слабее.
***
- В чем именно лагерный быт отличался от СИЗО?
- Там все другое - от распорядка дня до бытовых мелочей. Койки, например, - максимально жесткие, спишь как на досках. В СИЗО ты хотя бы как-то привыкаешь к своей камере, людям, укладу. В лагере - большая масса народу, большой отряд, постоянное движение.
Атмосфера в целом куда более тяжелая. На "централе" много тех, кто еще ждет суда или только получил приговор - у них впереди надежда на обжалование, какие-то планы. В лагере же большинство уже давно отбывает срок, особенно когда речь идет о 10-15 и больше годах.
Я видел человека, который сел в 1998 году, а я приехал в колонию в 2014-м. Представляешь, сколько лет он провел за забором? Он искренне удивился, узнав, что теперь у каждого в обычной жизни есть свой мобильный телефон, что мир уже совсем другой. Это очень отрезвляет: понимаешь, что время здесь течет иначе.
***
- Как долгие сроки меняют людей внутри зоны?
- Чем дольше срок, тем заметнее, как человек постепенно отрывается от реальности. Сначала он еще живет прошлыми воспоминаниями, планирует, строит какие-то иллюзии. Потом круг его интересов сужается до простых вещей: выжить, не сойти с ума, избежать конфликтов.
Люди, которые сидят по 15-20 лет, перестают верить, что снаружи их кто-то ждет. Семьи рушатся, дети вырастают без отцов, старые друзья исчезают. И вот этот вакуум отношений приводит к тому, что лагерь становится единственным миром, а правила этого мира - единственным законом.
Отсюда и такая жестокость, и равнодушие: каждый замыкается в себе и спасается, как может.
***
- Насколько сильна роль спорта и физической формы в таких условиях, особенно для бывшего футболиста?
- Спорт там - не про рекорды. Это способ не дать себе окончательно развалиться, и физически, и психологически. Когда ты привык к режиму тренировок, к нагрузкам, к дисциплине, это очень помогает собраться и не опустить руки.
Некоторые заключенные пытаются организовывать простейшие тренировки - отжимания, турник, какие-то упражнения с подручным весом. Для кого-то это единственный выход накопившейся агрессии. Драка - это проблема и новые сроки, а вот физическая усталость после тренировки, наоборот, успокаивает.
Мне лично прошлое в футболе помогало держать себя в тонусе. Я понимал, что если совсем брошу тело, будет гораздо сложнее потом вернуться к нормальной жизни.
***
- Можно ли как-то сохранить себя, не сломаться, оказавшись в такой системе?
- Самое главное - не терять голову и не поддаваться на провокации. Там тебя постоянно проверяют: где твоя граница, как ты реагируешь на давление, легко ли тебя сломать.
Нужно выработать внутреннее правило: не вступать в бессмысленные конфликты, не лезть в чужие разборки, не пытаться всем доказать свою правоту. Это не та среда, где побеждает логика и здравый смысл.
Очень выручает, когда есть хоть какая-то цель. У кого-то это семья и дети, которых он хочет увидеть. У кого-то - желание выйти и просто начать жизнь заново, пусть даже без прежней профессии, без былой репутации. Без цели срок превращается в болото, которое засасывает.
***
- Есть ли шанс на нормальную жизнь после освобождения, если внутри ты прошел через "красные" лагеря, насилие и унижения?
- Шанс есть всегда, но чем тяжелее опыт, тем сложнее адаптация. После такого люди часто выходят с поломанной психикой, с недоверием ко всем - к государству, к окружающим, порой даже к близким.
Нужны время и поддержка. Кто-то находит себя в работе, кто-то в творчестве, кто-то уходит в спорт, чтобы выжечь из себя прошлое физической усталостью. Но без внутреннего решения "я больше не хочу жить так, как раньше" ничего не получится.
Важный момент - не идеализировать зону и не тащить ее законы в мир. Многие по привычке продолжают жить по тюремным понятиям, и это моментально рушит их шансы на нормальное будущее.
***
- Как ты сейчас смотришь на ту систему, через которую прошел?
- Я не питаю иллюзий. Там мало что изменилось: закрытость, безнаказанность, деление на "красных" и "черных", тот же быт и тот же человеческий ресурс, который вполне устраивает тех, кто наверху.
Ужасы сотрудников остаются внутри камер, потому что так удобнее всем, кроме тех, кто там сидит. Система защищает в первую очередь себя, а не людей - ни тех, кто внутри, ни тех, кто снаружи.
Но единственное, что зависит от самого человека, - не дать этому опыту полностью определить свою жизнь после освобождения. Да, пять лет у меня уже не забрать. Но то, что будет дальше, я должен строить сам.