Вайцеховская о возвращении Костылевой к Плющенко: «Ей придётся жить в спорте с материнским сценарием и клеймом на репутации»
Спортивная обозревательница Елена Вайцеховская жёстко высказалась о возвращении фигуристки Елены Костылевой в академию «Ангелы Плющенко». По её словам, эта история уже вышла далеко за пределы обычной тренерской ротации и превратила юную спортсменку в персонажа чужого сценария, а не в человека, проживающего собственную жизнь.
Вайцеховская отмечает, что из-за многомесячной шумихи вокруг переходов Костылевой и конфликтов вокруг её спортивного пути зритель перестаёт видеть в фигуристке живого человека с чувствами и проблемами. Когда история чрезмерно затягивается и постоянно обсуждается, её участники, по мнению журналистки, превращаются в условных героев «сериала» – забавных или скандальных, но уже не вызывающих ни сочувствия, ни эмпатии.
Она подчёркивает: когда спортсмены начинают восприниматься не как личности, а как «персонажи», исчезает главное – желание понимать, что им тяжело, что они могут страдать и ошибаться. Вместо этого появляется холодный интерес к чужой судьбе как к шоу, где зрителю всё равно, кто там за кадром плачет или ломается.
Именно в такой плоскости, по словам Вайцеховской, сейчас и оказалась Лена Костылёва. Её возвращение в академию Евгения Плющенко сопровождается уже не просто обсуждением формы и перспектив, а разговором о «срежиссированной мамой жизни». То есть о том, что траектория её карьеры, судя по всему, задаётся не внутренним выбором самой спортсменки, а волей и амбициями родителя.
«Просто жить в спорте срежиссированную мамой жизнь Лене Костылевой с сегодняшнего дня предстоит с клеймом», – констатирует Вайцеховская. И добавляет: самые болезненные слова в этой истории — те, что уже прозвучали в публичном пространстве и теперь будут постоянно всплывать рядом с её именем.
Речь идёт о формулировках вроде «привыкла к тусовкам, шоу, отсутствию режима», «систематические пропуски тренировок», «невыполненные условия по контролю веса», «невыполнение тренировочных заданий». Журналистка подчёркивает: для профессионального спортсмена подобные характеристики – не просто критика, а настоящее «клеймо».
Вайцеховская называет такие формулировки фактически «выбраковкой». В спорте высших достижений репутация ценится не меньше, чем результат, и если за фигуристкой закрепляется образ человека, который не соблюдает режим, не выполняет задания и не контролирует вес, то потенциальным тренерам и федерациям будет куда легче от неё отказаться, чем вступаться и давать второй шанс.
При этом обозреватель не отрицает, что у Костылевой могут быть перспективы в другом формате – прежде всего в шоу. Она допускает, что Евгению Плющенко фигуристка может быть интересна как яркая артистичная одиночница именно для показательных номеров, проектов на льду, коммерческих выступлений. Там от спортсменов ждут прежде всего зрелищности, харизмы и умения работать с публикой, а не безупречного режима и соревновательной стабильности.
Однако в отношении продолжения серьёзной спортивной карьеры Вайцеховская настроена предельно скептически. Она подчёркивает: представить сколько‑нибудь значимое развитие соревновательной биографии Костылевой после всех этих скандалов и формулировок в её адрес очень сложно. Даже если технический и артистический потенциал позволяет бороться за высокие места, информационный шлейф и давление извне будут сопровождать её постоянно.
Отдельный пласт этой истории – роль родителей в карьере юных фигуристов. Слова о «срежиссированном» пути вскрывают болезненную тему: где проходит грань между поддержкой ребёнка и полной подменой его воли амбициями семьи. В случае Костылевой уже публично сложился образ спортсменки, у которой решения принимают взрослые, а самой ей отводится роль исполнительницы готового сценария.
Для подростка в таком виде спорта, как фигурное катание, это особенно тяжело. Спорт требует внутренней мотивации и готовности ежедневно нести ответственность за результат. Когда же за спиной постоянно чувствуется родительский контроль, каждое изменение тренерского штаба или академии выглядит не как профессиональный выбор, а как очередной ход в чьей‑то личной игре. И этот образ медленно, но верно превращается в часть публичной маски спортсменки.
Не менее важно и то, как громкие заявления влияют на психологическое состояние фигуриста. Клеймо «любительницы тусовок и шоу» в подростковом возрасте может быть воспринято как приговор: ребёнку фактически дают понять, что его уже записали в категорию «неподходящих» для большого спорта. При этом далеко не всегда юный спортсмен до конца осознаёт, что именно и почему оказалось в публичном доступе и почему именно его личная история стала предметом разборов.
С другой стороны, такие ситуации вскрывают системную проблему российского фигурного катания: культуру публичных обвинений и «выноса приговора» через заявления тренеров и функционеров. Взрослые люди зачастую формулируют свои претензии к подростку так, словно речь идёт о профессиональном наёмном сотруднике, а не о ребёнке, который ещё только учится управлять собой и своим временем.
В этой среде второе или третье возвращение к бывшему тренеру почти всегда сопровождается шлейфом слухов, взаимных претензий и оценок. История Костылевой в «Ангелах Плющенко» стала примером того, как технические и рабочие вопросы (режим, пропуски, вес, задания) неожиданно превращаются в медийный сюжет, а персонажи этого сюжета уже живут не столько на льду, сколько на уровне общественного восприятия.
Для самой академии Плющенко такая ситуация тоже несёт риски. С одной стороны, возвращение яркой фигуристки добавляет интерес к проекту, привлекает внимание и усиливает медийность. С другой – каждая подобная история закрепляет за школой образ места, где отношения со спортсменами сопровождаются громкими публичными оценками, а не только рабочей тренировочной рутиной. Это может отталкивать часть родителей, которые боятся, что в случае конфликта внутренняя кухонная перепалка выйдет наружу.
Не стоит забывать и о чисто человеческом измерении: любой подросток, оказавшийся в эпицентре подобных споров, рано или поздно сталкивается с выбором – продолжать бороться за спортивный путь или уйти в ту самую «шоу‑историю», где к нему относятся как к артисту, а не как к объекту постоянных дисциплинарных претензий. Для кого‑то это становится освобождением, для кого‑то – болезненным признанием поражения.
Если говорить о перспективах, то Костылёвой, чтобы хоть как‑то переломить ситуацию, нужно будет не только тренироваться, но и годами доказывать делом, что она способна соблюдать режим, выдерживать нагрузки и выступать стабильно. Но даже если это удастся, публичная память о нынешних формулировках никуда не исчезнет – максимум слегка потускнеет на фоне новых результатов.
В этом смысле слова Вайцеховской звучат как диагноз не только судьбе одной фигуристки, но и всей системе: когда личные истории юных спортсменов превращаются в затянутое медийное зрелище, за красивой картинкой и громкими цитатами чаще всего остаются не герои, а люди, живущие под грузом чужих сценариев и клейм, которые им не всегда по силам снять.